Понимать другого ещё не значит его чувствовать

Мужчина рассказывает о ссоре с женой. "Я прекрасно понимаю, почему она злится. Конечно, ей больно, когда я исчезаю на три дня". Он не отрицает её чувств, не называет её истеричкой и не говорит, что она всё придумала. Он довольно точно описывает её страх и обиду, а потом ещё и объясняет, откуда у неё такая чувствительность к исчезновениям. Слушая его, я ловлю себя на мысли, что к этому описанию почти нечего добавить.

А потом он снова исчезает на три дня.

Что тогда означает его "я понимаю"?

Понимание может быть настоящим

Самый простой ответ на этот вопрос звучит так: на самом деле он ничего не понимает, а всё сказанное только правильные слова. Мне этот ответ кажется неточным. Он может не лгать, не оправдываться и не подбирать формулировки, которые звучат хорошо. Он может действительно понимать, что происходит с его женой. Только это понимание пока ничего не изменило в том, как он решает, уходить или нет.

В психотерапии для таких случаев есть понятие псевдоинсайта. Слово обманчивое, потому что в нём слышится "ложное понимание", а речь о другом. Псевдоинсайт может быть совершенно верным по содержанию. Его особенность в том, что он существует отдельно от переживания и от поступков. Человек всё правильно сказал, а живёт так, будто ничего не говорил. Чаще об этом говорят применительно к пониманию себя: люди годами точно описывают свои страхи и сценарии и продолжают в них жить. Но есть второй вид, который замечают реже. Человек точно понимает другого, и это понимание ничего не меняет в том, как он с этим другим обходится.

Два разных уровня

Чтобы разобраться, почему так получается, полезно развести две способности, которые в обычной речи называются одним словом "понимать".

Первая способность состоит в том, чтобы представлять себе психику другого. Я могу знать, почему вы злитесь, чего боитесь, где ваше уязвимое место и что мои поступки для вас означают. В профессиональной литературе это называют когнитивной ментализацией, и это всего лишь означает умение мысленно построить картину того, что происходит у другого внутри. Эта способность бывает очень развитой, и сама по себе она ничем не хороша и ничем не плоха. Она помогает заботиться, договариваться, лечить и понимать близких. Та же самая способность помогает находить слабые места, точнее воздействовать на человека и манипулировать им. Чем лучше я вижу другого, тем лучше я могу его и поддержать, и использовать.

Вторая способность устроена иначе. Состояние другого не просто становится мне понятным, оно становится для меня эмоционально значимым. Его боль что-то делает со мной. Это и называют аффективной, то есть чувственной, эмпатией, но дело даже не в названии. Здесь появляется критерий, который я считаю главным: отдельность другого начинает ограничивать моё действие. Я хочу исчезнуть на три дня, но её страх оказывается для меня настолько реальным, что я этого не делаю или хотя бы звоню. Не потому, что так правильно, и не потому, что я боюсь последствий. Потому что её переживание имеет для меня вес, с которым приходится считаться, когда я решаю, как поступить.

Пока второй способности нет, другой человек существует в моей голове как предмет понимания. Я могу описать его подробно и верно. Но он ещё не существует для меня как отдельный человек, чья реальность способна остановить меня или изменить моё решение.

Это не про тяжёлые случаи

Разрыв между этими двумя способностями виден в самых обычных отношениях, и чаще всего у людей, которым никто не поставил бы никакого пугающего диагноза.

Мать говорит: "Конечно, я понимаю, что дочери больно, когда я сравниваю её с сестрой. Просто иначе она ничего не добьётся". Сравнения продолжаются, а понимание боли дочери служит вступлением к объяснению, почему всё останется как есть.

Взрослая дочь знает, что мама звонит каждый день, потому что ей одиноко и страшно. И каждый день сбрасывает звонок, потому что некогда.

Человек в терапии хорошо понимает, что его холодность ранит партнёра, что его привычка обесценивать разрушает отношения, и говорит об этом точно и без сопротивления. Но в ту минуту, когда партнёр его разочаровывает, он снова делает то же самое. Знание остаётся описанием того, что происходит, и так и не становится тем, что влияет на выбор.

Во всех этих случаях другой человек есть в голове говорящего как персонаж его истории. Чего пока нет, так это другого как отдельного человека, чьи желания и границы могут его остановить.

Увеличительное стекло

Я столкнулась с этим различием особенно остро, когда готовила разбор интервью Эдмунда Кемпера, серийного убийцы, который спустя годы после преступлений удивительно подробно говорит о себе. В одном из фрагментов он рассказывает о матери привычным для себя образом: она унижала его, была агрессивна, использовала его как подтверждение мужской неполноценности. А затем он сам останавливает собственный рассказ. Он замечает, что его версия односторонняя. Признаёт, что матери здесь нет и она не может представить свою сторону. Пытается вообразить её внутренний мир. Связывает её поведение с её собственной историей и болью.

Слишком легко было бы решить, что всё это фальшиво, только потому что мы знаем, кто перед нами. Тогда мы перестали бы исследовать материал и просто подогнали бы его под заранее выбранную теорию. Если смотреть честно, в этом фрагменте есть нечто похожее на способность представлять психическое состояние другого: несколько довольно сложных операций, а не пустой набор психологических терминов. По одному эпизоду интервью нельзя судить о том, была ли у этого человека эмпатия. Но можно поставить вопрос, который и есть главный вопрос этой статьи.

Если я способен представить внутренний мир другого, означает ли это, что его переживание станет для меня настолько значимым, что ограничит мои действия? Нет, не обязательно. История Кемпера показывает это с наглядностью, которая в обычной жизни, к счастью, не встречается. Способность вообразить чувства матери и способность позволить этим чувствам иметь вес оказались у него разделены.

Именно поэтому его случай полезен как увеличительное стекло. В обычной жизни то же самое различие гораздо труднее заметить. Человек может выглядеть зрелым, вдумчивым, внимательным, психологически грамотным, и всё-таки другой остаётся для него скорее предметом понимания, чем отдельным человеком, чья реальность имеет собственный вес. Другой может очень подробно существовать в моей голове и всё ещё недостаточно существовать для меня.

Не перепутать отсутствие изменения с отсутствием понимания

Здесь я хочу предостеречь от вывода, к которому сама долго была склонна. Когда человек понимает всё правильно, а ничего не меняется, очень хочется сказать: значит, ничего он не понял, это рассуждения, манипуляция или пустые слова. Псевдоинсайт устроен сложнее, и в этом его главная трудность.

Понимание может быть истинным и при этом выполнять защитную работу. Человек действительно знает нечто важное о себе и о другом. Но само это знание позволяет ему занимать привычную позицию: я знаю, я объясняю, я контролирую материал, я сам автор интерпретации, а не тот, кого кто-то другой понимает. Пока я объясняю, мне не приходится слишком близко подходить к стыду, зависимости или беспомощности. Истинность понимания и его защитная функция не исключают друг друга. Для терапевта это означает, что спорить с содержанием понимания бессмысленно. Оно верное. Вопрос в том, что оно делает.

На что тогда смотреть

Проверять человека вопросом "а вы действительно чувствуете эмпатию?" бесполезно, да и невозможно. Я предлагаю коллегам на супервизиях смотреть на последствия, и этот же способ подходит любому, кто пытается разобраться в себе или в близком.

Что происходит после того, как человек понял состояние другого? Меняет ли это хотя бы иногда его способ действовать? Может ли другой остаться для него отдельным человеком с собственными желаниями и границами, а не только персонажем его истории? Способен ли он выдержать, что интересы не совпадают? Возникают ли после понимания вина, печаль, забота, желание что-то исправить? Или понимание становится ещё одним объяснением, после которого всё продолжается по-прежнему?

За 18 лет практики меня всё меньше интересует, насколько красиво человек может описать психику другого, и всё больше то, становится ли этот другой для него реальнее после такого описания.

Вместо вывода

Понимать другого ещё не значит чувствовать другого. Но и отсутствие немедленного изменения не означает автоматически, что эмпатии нет. Психика не делится на людей с эмпатией и без неё. Человек может хорошо представлять себе другого в одном состоянии и терять эту способность в другом. Может понимать другого умом гораздо лучше, чем учитывать его чувствами. Может по-настоящему чувствовать чужую боль и в момент сильного стыда, ярости или угрозы зависимости переставать позволять этой боли ограничивать собственные действия.

Понимает ли человек, что происходит с Другим, только первый вопрос. Гораздо важнее другой: что меняется в том, как он с этим Другим обходится, когда понимает?